Почему Лев Толстой ушел из дома? Семейные проблемы Толстого. Уход и смерть Одна из сцен фильма снятая у главного дома

Письмо Л.Н. Толстого жене, оставленное перед отъездом из Ясной Поляны: 1910 г. Октября 28. Ясная Поляна.

Отъезд мой огорчит тебя. Сожалею об этом, но пойми и поверь, что я не мог поступить иначе. Положение мое в доме становится, стало невыносимым. Кроме всего другого, я не могу более жить в тех условиях роскоши, в которых жил, и делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста: уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и тиши последние дни своей жизни.

Пожалуйста, пойми это и не езди за мной, если и узнаешь, где я. Такой твой приезд только ухудшит твое и мое положение, но не изменит моего решения. Благодарю тебя за твою честную 48-летнюю жизнь со мной и прошу простить меня во всем, чем я был виноват перед тобой, так же как и я от всей души прощаю тебя во всем том, чем ты могла быть виновата передо мной. Советую тебе помириться с тем новым положением, в которое ставит тебя мой отъезд, и не иметь против меня недоброго чувства. Если захочешь что сообщить мне, передай Саше, она будет знать, где я, и перешлет мне, что нужно; сказать же о том, где я, она не может, потому что я взял с нее обещание не говорить этого никому.

В ночь на 28 октября (10 ноября) 1910 года Л. Н. Толстой, выполняя своё решение прожить последние годы соответственно своим взглядам, тайно покинул навсегда Ясную Поляну в сопровождении лишь своего врача Д. П. Маковицкого. При этом у Толстого не было даже определённого плана действий . Своё последнее путешествие он начал на станции Щёкино. В тот же день, пересев на станции Горбачёво в другой поезд, доехал до станции Козельск, нанял ямщика и направился в Оптину Пустынь, а оттуда на следующий день -- в Шамординский монастырь, где Толстой встретился со своей сестрой, Марией Николаевной Толстой. Позднее в Шамордино тайно приехала дочь Толстого Александра Львовна .

Утром 31 октября (13 ноября) Л. Н. Толстой и сопровождающие отправились из Шамордино в Козельск, где сели в уже подошедший к вокзалу поезд № 12, следующий в южном направлении. Билетов при посадке купить не успели; доехав до Белёва, приобрели билеты до станции Волово. Сопровождавшие Толстого позже также свидетельствовали, что определённой цели у путешествия не было. После совещания решили ехать к его племяннице Е. С. Денисенко, в Новочеркасск, где хотели попытаться получить заграничные паспорта и затем ехать в Болгарию; если же это не удастся -- ехать на Кавказ . Однако по дороге Л. Н. Толстой простудился и заболел крупозным воспалением лёгких и вынужден был в тот же день выйти из поезда на первой большой станции рядом с населённым пунктом. Этой станцией была Астапово (ныне Лев Толстой, Липецкая область) .

Известие о болезни Льва Толстого вызвало сильный переполох как в высших кругах, так и среди членов святейшего Синода. О состоянии его здоровья и положении дел систематически направлялись шифрованные телеграммы министерству внутренних дел и Московскому жандармскому управлению железных дорог. Было созвано экстренное тайное заседание Синода, на котором, по инициативе обер-прокурора Лукьянова был поставлен вопрос об отношении церкви на случай печального исхода болезни Льва Николаевича. Но вопрос положительно так и не был решён.

Льва Николаевича пытались спасти шестеро врачей, но на их предложения помочь он лишь ответил: «Бог всё устроит ». Когда же его спросили, чего ему самому хочется, он сказал: «Мне хочется, чтобы мне никто не надоедал ». Последними осмысленными его словам, которые он произнёс за несколько часов до смерти старшему сыну, которые тому от волнения не удалось разобрать, но которые слышал врач Маковицкий: «Серёжа… истину… я люблю много, я люблю всех… ».

7 (20) ноября в 6 часов 5 минут после недели тяжёлой и мучительной болезни (задыхался) Лев Николаевич Толстой умер, в доме начальника станции И. И. Озолина.

Когда Л. Н. Толстой приезжал в Оптину пустынь перед смертью, игуменом монастыря и скитоначальником был старец Варсонофий. Толстой не решился зайти в скит, и старец поехал за ним на станцию Астапово, чтоб дать ему возможность примириться с Церковью. Но его не пустили к писателю, как не пустили к нему и некоторых из его ближайших родственников из числа православных верующих.

9 ноября 1910 года в Ясной Поляне собралось несколько тысяч человек на похороны Льва Толстого. Среди собравшихся были друзья писателя и поклонники его творчества, местные крестьяне и московские студенты, а также представители государственных органов и местные полицейские, направленные в Ясную Поляну властями, которые опасались, что церемония прощания с Толстым может сопровождаться противоправительственными заявлениями, а, возможно, что даже выльется в демонстрацию. Кроме того -- в России это были первые публичные похороны знаменитого человека, которые должны были пройти не по православному обряду (без священников и молитв, без свечей и икон), как пожелал сам Толстой. Церемония прошла мирно, что было отмечено в полицейских рапортах. Провожающие, соблюдая полный порядок, с тихим пением проводили от станции до усадьбы гроб Толстого. Люди выстроились в очередь, молча входили в комнату для прощания c телом.

В этот же день в газетах была опубликована резолюция Николая II на докладе министра внутренних дел о кончине Льва Николаевича Толстого: «Душевно сожалею о кончине великого писателя, воплотившего во время расцвета своего дарования в творениях своих образы одной из славных годин русской жизни. Господь Бог да будет ему милосердный судья ».

10 (23) ноября 1910 года Л. Н. Толстой был похоронен в Ясной Поляне, на краю оврага в лесу, где в детстве он вместе с братом искал «зелёную палочку», хранившую «секрет», как сделать всех людей счастливыми. Когда гроб с покойным опускали в могилу, все присутствующие благоговейно преклонили колени .

В январе 1913 года было опубликовано письмо графини С. А. Толстой от 22 декабря 1912 года, в котором она подтверждала известия в печати о том, что на могиле её супруга было совершено его отпевание неким священником в её присутствии, при этом она опровергала слухи о том, что священник был ненастоящим. В частности графиня писала: «Заявляю ещё, что Лев Николаевич ни разу перед смертью не выразил желания не быть отпетым, а раньше писал в своём дневнике 1895 г., как бы завещание: „Если можно, то (хоронить) без священников и отпевания. Но если это будет неприятно тем, кто будет хоронить, то пускай хоронят, как обыкновенно, но как можно подешевле и попроще“ ». Священником, добровольно пожелавшим нарушить волю Святейшего синода и тайно отпеть отлучённого графа, оказался Григорий Леонтьевич Калиновский, -- священник села Иванькова Переяславского уезда Полтавской губернии. Вскоре он был отрешён от должности, но не за противозаконное отпевание Толстого, а «ввиду того, что он находится под следствием за убийство в нетрезвом виде крестьянина <…>, причём означенный священник Калиновский поведения и нравственных качеств довольно неодобрительных, то есть горький пьяница и способный на всякие грязные дела », -- как сообщалось в агентурных жандармских сводках

На смерть Льва Толстого отреагировали не только в России, но и во всем мире. В России прошли студенческие и рабочие демонстрации с портретами умершего, ставшие откликом на кончину великого писателя. Чтобы почтить память Толстого, рабочие Москвы и Санкт-Петербурга остановили работу нескольких заводов и фабрик. Происходили легальные и нелегальные сходки, собрания, выпускались листовки, отменялись концерты и вечера, на момент траура были закрыты театры и кинематографы, приостановили торговлю книжные лавки и магазины. Многие люди хотели принять участие в похоронах писателя, однако правительство, опасавшееся стихийных волнений, всячески препятствовало этому. Люди не могли осуществить своего намерения, поэтому Ясная Поляна была буквально засыпана соболезнующими телеграммами. Демократическая часть российского общества была возмущена поведением правительства, долгие годы третировавшего Толстого, запрещавшего его произведения, и, наконец, препятствовавшая чествованию его памяти.

"Уход Толстого"; "Толстой ушел из Ясной Поляны"... Когда осенью 1910 года эти слова впервые появились в заголовках газет, они тотчас получили особый оттенок - тревожный и роковой. Не уехал, а ушел , то есть что-то бросил, с чем-то порвал, сделал шаг, важный не только для него, но и для человечества.

Газетные телеграммы, поначалу неясные, противоречивые, волновали воображение. Ушел - неизвестно куда, затерялся в пространстве, скрылся в ненастной ночи. Потом стали вырисовываться, точно проступать из тумана, отрывочные подробности: Софья Андреевна, Чертков, их соперничество, завещание. Все понимали, что у этого ухода есть какие-то конкретные поводы, что Толстой приведен в действие механизмом каких-то вполне житейских событий - и, конечно, хотели знать эти поводы, вникнуть в события. Но в то же время угадывалось и чувствовалось, что внутренний смысл того, что произошло, перерастает значение и силу всех поводов, что теперь должны наступить события, в которых решится нечто гораздо более важное, чем все яснополянские распри, вместе взятые.

Слово, вдруг получившее такой важный и роковой смысл для всей России, пошло из самой Ясной Поляны. Но там вкладывался в него смысл несравненно более обыкновенный, почти банальный. Там говорили и думали о возможном уходе Льва Николаевича от Софьи Андреевны почти совершенно так, как вообще принято думать и говорить, что такой-то муж ушел от своей жены или такая-то жена ушла от своего мужа. И там привыкли произносить это слово (вслух или про себя) весьма задолго до той ненастной осенней ночи, когда оно стало делом. Уже летом 1884 года, в одном из своих дневников, которые с таким бесстыдством читались чуть ли не всеми желающими, Толстой записал: "Ужасно тяжело было... Напрасно я не уехал. Кажется, этого не миновать". Стой поры возможность разрыва уже постоянно висела в воздухе Ясной Поляны в течение целых двадцати шести лет. Можно сказать, что с ней там не только считались, но и привыкли к ней. Отношения между Толстым и его женой то смягчались, то обострялись вновь, порой напрягаясь до крайности, - так было, например, в июне 1897 г., когда Толстой даже написал Софье Андреевне прощальное письмо, - и остался. Однако замечательно, что сам он, видимо, не особенно верил в реальную возможность своего ухода, потому что, запечатав конверт, надписал на нем: "Если не будет особого от меня об этом письме решения, то передать его после моей смерти С.А.". Если так писал, то, значит, думал, что вряд ли ее покинет когда-нибудь.

И вот, все-таки, после двадцати шести лет непрестанных страданий и колебаний, однажды чаша его терпения переполнилась, - он встал ночью, велел запрягать, поплотнее прикрыл дверь жениной спальни, чтобы она не слышала, - и покинул дом навсегда. Чем же был вызван уход и почему на этот раз Толстой не выдержал?

Основная причина расхождения между Толстым и его женой не возбуждает, кажется, разногласий: она заключалась в том, что Софья Андреевна, не разделяя воззрений, к которым постепенно пришел Толстой за время супружеской жизни, не могла и не хотела подчинить себя и весь семейный уклад этим воззрениям. Отсюда возникал ряд частых конфликтов по множеству самых разнообразных поводов. Не надо быть врагом толстовского учения для того, чтобы признать, что Софья Андреевна была во многом права. Она выходила замуж не за Толстого, каким он стал впоследствии и, следовательно, не обязана была перестраивать свою жизнь в соответствии с происшедшей в нем переменой. Еще меньше можно ее винить в том, что она не пожелала лицемерно, по наружности только, принять толстовское учение, внутренне ему не сочувствуя. Точно так же не надо быть толстовцем для того, чтобы понять, до какой степени Толстому невыносима была та жизнь, которую, вопреки выстраданным убеждениям, приходилось ему вести подле Софьи Андреевны. Ничто не разделяет людей так глубоко, так непоправимо, как идея. Идейное расхождение превратило совместную жизнь Толстых в подлинную трагедию, ибо каждая сторона была по-своему права - и каждая перед другой стороной без вины виновата. Каждый из них мог быть только тем, чем был, - и это обоим причиняло страдания, почти непереносимые.

Трагедия осложнялась и углублялась тем, что та самая идея, которая непроходимой пропастью легла между Толстым и его женой, в то же время приковывала его к Софье Андреевне тяжкой цепью. Толстой не чувствовал себя вправе отказаться от намерения рано или поздно привести свою жену к тому, что он почитал истиною и спасением. И чем мучительней были возникавшие конфликты, чем больше страданий ему причиняло поведение Софьи Андреевны, порой злобное или оскорбительно-неблагообразное (этого нельзя отрицать), - тем повелительнее встала перед Толстым обязанность не покидать ее. Об этой обязанности он сам не раз говорит и в письмах, и в дневниках. О ней знали и ее признавали даже такие враги Софьи Андреевны, как Чертков. Наконец, на страдания, причиняемые ему Софьей Андреевной, Толстой смотрел, как на испытание, посланное ему свыше и полезное ему самому для нравственного совершенствования; несомненно, что с этой точки зрения уход представлялся ему проявлением моральной слабости, а не силы. Потому-то он и не уходил, прощая Софье Андреевне бесчисленные вины перед ним самим, перед его друзьями, перед всем, что было для него свято и дорого.

Последнее столкновение, всем известное, разыгравшееся не столько между Софьей Андреевной и Толстым, сколько между ней и Чертковым, принадлежало, конечно, к числу наиболее сильных. По существу конфликта, не было и на этот раз ничего столь исключительного, что могло бы в собственных глазах Толстого оправдать его бегство от Софьи Андреевны. Я хочу сказать: не было ничего такого, что давало бы ему основания отступиться от нее, навсегда отказавшись от мысли "обратить" ее. Толстой сбрасывал со своих плеч тот крест, который нести он почитал своим нравственным и религиозным долгом. И если Толстой все же ушел, то, значит, было еще что-то, освобождавшее его от обязанности по отношению к ней и в то же время заставлявшее по-иному понять свой долг по отношению к самому себе. Что ж это было?

Когда Александра Львовна Толстая приехала к "ушедшему" отцу в Шамордино и рассказала про то, что происходило с Софьей Андреевной, Толстой переспросил:

Так ты говоришь, что доктор не находит ее ненормальной?

Нет, не находит.

Да, впрочем, что они знают, - сказал он, махнув рукой.

Диагноз доктора вызвал в нем досаду. Он считал Софью Андреевну ненормальной и писал ей самой об этом: "Советую тебе примириться с тем, что случилось, устроиться в своем новом на время положении, а главное - лечиться".

Казалось бы, если она больна, то не говоря уже о повышенных моральных требованиях, которые предъявлял Толстой к себе, - самая простая человеческая совесть должна была ему подсказать, что жену, с которой прожил сорок восемь лет, теперь он в особенности не вправе покинуть. Он же не только ее покидал, но и думал, что иначе поступить не вправе, и - с первого взгляда это может показаться совсем чудовищно, - покидал именно вследствие ее болезни. "Я люблю тебя и жалею от всей души, - писал он ей, - но не могу поступить иначе, чем поступаю... И дело не в исполнении каких-нибудь моих желаний, требований, а только в твоей уравновешенности, спокойном, разумном отношении к жизни. А пока этого нет, для меня жизнь с тобой немыслима".

Жалею от всей души - и все-таки оставляю. И даже именно потому оставляю, что ты больна. Это можно объяснить или совершенной низостью, в которой не то что Толстой, но и самый ничтожный человек по крайности постыдился бы признаться, - или наличностью какого-то особого обстоятельства, которое по отношению к Софье Андреевне отменяло для Толстого прежние моральные требования. Таким обстоятельством не могло быть и не было ее противодействие его учению и его воле: мы видели, что Толстой долгие годы мирился с таким противодействием и считал это своим долгом. И если теперь он почувствовал, что веления нравственного долга отменяются, и если такую отмену ставил в прямую связь с болезнью, то приходится сделать отсюда два вывода: во-первых, о том, что, очевидно, в самом характере болезни было нечто исключительное, а во-вторых, - что самая эта исключительность была такого порядка, что вследствие ее нравственный долг по отношению к больной должен был уступить место требованиям какого-то иного, высшего долга.

Когда А.Л. Толстая рассказывает о чертах характера, которые то и дело проявлялись Софьей Андреевной, она лишь правдиво описывает симптомы ее болезни, - истерии. Борьба Софьи Андреевны с Толстым (особенно под конец) объясняется не только ее несочувствием его учению, ревностью к Черткову и другим, заботами о материальном положении семьи, но еще и тем, что она не могла противостоять болезненному и страстному желанию унизить или убить в нем самую душу его, не только то, что делало его всемирно знаменитым Львом Толстым, но и то, что вообще составляло его человеческую личность. К уходу, к бегству его принудил инстинкт духовного самосохранения. "Возвратиться к тебе, когда ты в таком состоянии, значило бы для меня отказаться от жизни, - писал он ей, - а я не считаю себя вправе сделать это". Не считал себя вправе - и потому что нравственный долг перед ней уступал место религиозному долгу перед самим собой. Толстому надо было либо ее вылечить, исцелить, изгнать "беса", либо уйти, чтобы охранить себя от общения с бесом. Власть исцелять и изгонять бесов не была ему дана (хотя, быть может, и могла бы быть дана). Оставалось бежать, и он бежал - в таком страхе, в таком ужасе перед ней, перед общением с ней, что одними "неприятностями", которые она ему причиняла, этого страха не объяснить.

24 сентября, за месяц с небольшим до ухода. Толстой записал в карманном своем дневнике: "От Черткова письмо с упреками и обличениями. Они разрывают меня на части. Иногда думается уйти от всех". Чертков впоследствии чуть ли не божился, что со стороны Толстого это было не более как "мимолетное настроение" и что избавиться от него, Черткова, Толстой не хотел и не мог хотеть. А за пять дней до ухода тот же Чертков писал толстовцу, болгарину Досеву: "Если бы он ушел из яснополянского дома, то при его преклонных летах и старческих болезнях он уже не смог бы теперь жить физическим трудом. Не мог бы он также пойти с посохом по миру и заболеть и умереть где-нибудь на большой дороге или прохожим странником в чужой избе. Как бы привлекателен ни был для него самого такой конец и как бы театрально и блестяще это ни показалось той толпе, которая в настоящее время его осуждает, - он не мог бы так поступить из простой любви к любящим его людям, к своим дочерям и друзьям, близким его сердцу и духу. Он не мог бы, не становясь жестоким, отказать им в том, чтобы поселиться где-нибудь в скромном помещении, где они сами, без участия прислуги, занимались бы его домашним хозяйством..."

Чертков однако же обольщался напрасно. Конечно, главная причина ухода Толстого из Ясной Поляны была Софья Андреевна: перед ней Толстой испытывал настоящий ужас. Но и Чертков, и все прочие друзья надоели ему в высокой степени. Он был весьма не прочь избавиться и от них и оказался как раз настолько "жесток", чтобы не мечтать поселиться с ними "в скромном помещении" и "без участия прислуги".

Еще в 1897 году он писал: "Как индусы под 60 лет уходят в леса, как всякому старому религиозному человеку хочется последние годы своей жизни посвятить Богу, а не шуткам, каламбурам, сплетням, теннису, так и мне, вступая в свой 70-ый год, всеми силами души хочется этого спокойствия, уединения..." То же самое он писал и перед самым уходом: "Я делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста. Уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и тиши последние дни своей жизни".

Покидая Ясную Поляну, Толстой заранее не подготовил себе будущего прибежища. Следуя своему обыкновению, которое отчасти было и его правилом, он старался не загадывать далеко вперед. Однако по тому, куда он направил свои стопы, мы можем если не угадать его последнюю решительную цель, которой у него в ту минуту еще и не было, то очень ясно увидеть, куда его вели, если не решение, то тяготение, если не мысль, то инстинкт "старого религиозного человека".

Он отправился в Шамординский монастырь, где его сестра была монахиней, и, разумеется, такой выбор был не случаен. Еще менее он мог быть окончателен. Толстой не мог не сознавать, что для постоянного местопребывания Шамордино ему не годится, ибо кто угодно, но только не он, отлученный от Церкви, мог рассчитывать, что обретет "спокойствие и уединение" в соседстве с монастырем. Следственно, Шамордино могло ему представляться лишь первым этапом в его будущем странствии. Зачем же ему был нужен этот этап? Очевидно, для каких-то бесед с матерью Марией. Но тут встает новый вопрос: хотел ли он с ней говорить как с сестрой или как с монахиней? Разумеется, очень важно, что она была его сестрой, то есть человеком лично и издавна близким, но одними родственными чувствами этого посещения не объяснишь, потому что не родственных связей Толстой искал в эти минуты. Старая родственная близость должна была только облегчить, упростить общение Толстого с матерью Марией, как с монахиней.

О том, что было говорено между Толстым и его сестрой, знаем мы очень мало, но кое-что нам известно. Однако перед тем, как обратиться к этой беседе, остановимся на одном эпизоде, предшествовавшем появлению Толстого в Шамордине.

Толстой с доктором Маковицким, Душаном Петровичем, которого он взял с собой не в качестве ученика и толстовца, а в качестве доктора, доброго человека, чего-то вроде дядьки или поводыря, приехал на станцию Козельск 28 октября днем. Отсюда предстояло ехать в Шамордино на лошадях. Путь лежал через Оптину пустынь, до которой добрались к шести часам вечера. До Шамордина оставалось еще двенадцать верст, то есть два с половиной часа езды по ужасной дороге, в ненастье, ночью. Решено было остановиться в Оптине, в монастырской гостинице и тут переночевать. Так и сделали. Но вот что примечательно: в Шамордино Толстой приехал на другой день только в половине седьмого вечера, то есть выехал из Оптиной часа в четыре дня, то есть всю первую половину дня, почти до сумерек, провел в Оптине, и не потому что чувствовал себя плохо; в это время он еще был здоров. Он разговаривал с о. Михаилом, "гостинником", то есть заведующим гостиницей, расспрашивал о знакомых старцах, а потом вышел, бродил возле скита, дважды подходил к дому старца о. Варсонофия, стоял у калитки, но не вошел.

С тем он и уехал из Оптина. О. Варсонофий впоследствии рассказывал, что к нему приходил о. Михаил, говоря, что Толстой хочет повидаться со старцами; в ответ на это о. Варсонофий просил передать, что Толстого примут с почтением и радостью. Рассказу этому не принято верить - оставим и мы его в стороне. Но далее произошло то, чему не верить нет у нас никаких оснований.

А. Ксюнин, посетивший Шамордино тотчас же после смерти Толстого, рассказывает о посещении Толстым Шамордина со слов матери Марии. Книга его, ныне переизданная, впервые была издана еще при жизни матери Марии, причем никаких опровержений с ее стороны не последовало. Ксюнин говорит, что когда Толстой "пришел к сестре (он и в Шамордине остановился в монастырской гостинице), они долго сидели вдвоем". Вышли только к обеду и пригласили в келью доктора и монахиню, которая была неотлучно около сестры Толстого.

Сестра, я был в Оптине, как там хорошо, - заметил Толстой. - С какой радостью я жил бы, исполняя самые низкие и трудные дела, но поставил бы условием не принуждать меня ходить в церковь.

Это хорошо, - отвечала сестра, - но с тебя взяли бы условие ничего не проповедовать и не учить.

Лев Николаевич задумался, опустил голову и оставался в таком положении довольно долго, пока ему не напомнили, что обед кончен.

Виделся ты со старцами? - возобновила разговор об Оптиной сестра.

Нет... Разве ты думаешь, что они меня приняли бы?.. Ты забыла, что я отлучен.

Не надо преувеличивать значение этой записи, но и не надо преуменьшать. По тому, что в ней содержится, невозможно еще судить о том, как развернулись бы дальнейшие события, но в ней закреплено много в высшей степени важного и значительного. Во-первых, в ней засвидетельствовано впечатление, произведенное на Толстого Оптиным; во-вторых, зародившаяся в нем мысль там остаться, - пусть даже при условии не ходить в церковь. Но этого мало. Многозначительно в высшей степени, что, когда сестра сказала Толстому об отказе от проповеди толстовства, как об условии пребывания в Оптиной, Толстой ничего ей не возразил, а погрузился в задумчивость, из которой долго не выходил.

Что думал он, мы не знаем. Не знаем мы и того, как развернулись бы и к чему привели бы его беседы с сестрой, - а беседы эти лишь начинались, и Толстой отнюдь не думал от них уклоняться, потому что для них именно и приехал в Шамордино. Они должны были, разумеется затянуться - Толстой даже облюбовал себе дом для жизни в Шамордине. Может быть, состоялись бы встречи Толстого с оптинскими старцами (далее мы увидим, что есть основания для такого предположения). Неизвестно, и никто не может на себя взять смелость утверждать, что эти беседы и встречи, эти блуждания ощупью, наугад, вокруг Церкви, должны были привести к таким-то, а не к иным следствиям. Может быть, остался бы Толстой при своем, а может быть - все бы кончилось огромнейшим событием: возвращением Толстого в Церковь. Это событие прошло бы далеко не бесследно, не только для него самого, но и для всей России, для всей ее религиозной, умственной, а может быть и политической жизни. Но все было сорвано и затоптано в самом начале. Последнему решению Толстого не суждено было дозреть.

На другой день после описанного разговора в Шамордино приехала Александра Львовна Толстая и привезла известия из Ясной Поляны: не только о состоянии Софьи Андреевны, но и о том, что для Толстого было страшнее всего на свете: о том, что "его местопребывание если не открыто, то вот-вот откроется, и его не оставят в покое". Иными словами, не только слетятся журналисты и синематографщики всего мира, но настигнет его сама Софья Андреевна. Перечтите воспоминания А. Л. Толстой - и вы увидите, какая паника овладела Толстым. Случись это несколькими днями позже - быть может, Софья Андреевна уже не была бы ему страшна, не была бы властна над ним, но теперь его ужас перед ее приближением был таков, что он все забыл, сорвался, не простясь с сестрой и ни о чем с ней не договорившись, опрометью бросился прочь из Шамордина, вслепую, куда глаза глядят - снова в ночь, в неизвестность.

"Карту, - сказал Душан Петрович, - если ехать, надо знать куда".

Спутники Толстого наклонились над картой, стали по ней водить пальцами. Закружились и замелькали слова, звучавшие в тех обстоятельствах совершенно бессмысленно, хотя говорившие полагали, что они рассуждают вполне разумно. Новочеркасск, Кавказ, заграница, Болгария... Толстой в этих метаниях по карте не принимал участия. Теперь ему было все равно, куда бежать. Он бежал, чтобы бежать - то есть в пространство, в пустоту, в никуда. Это бегство могло кончиться только тем, чем и кончилось, - смертью. Достойным концом этой трагедии, которая в глазах всего мира грозила превратиться в комедию (бегство, погоня, настигающая жена), - могла быть только смерть.

Своему заклятому врагу Черткову и всей вообще чертковщине Софья Андреевна нечаянно оказала величайшую услугу: единой угрозой своего появления она пресекла события, которые могли не состояться, но могли ведь и состояться, и которые именно для Черткова были бы величайшим несчастьем и крушением.

Он умирал в безвестном пространстве, на безвестной станции Астапово. В самый канун его смерти туда приехал о. Варсонофий, старец из Оптиной пустыни, в сопровождении другого старца. Впоследствии был пущен язвительный слух о том, будто этот приезд состоялся "по приказу из Петербурга". В воздухе того времени это звучало так же, как если бы было сказано прямо: "по приказанию департамента полиции". Слух утвердился, слишком многие приняли его на веру, не требуя доказательств, которых, конечно, ни у кого не было.

Это была ложь. По прибытии в Астапово о. Варсонофий просил допустить его к Толстому, получил отказ и написал Александре Львовне Толстой письмо, которое она полностью привела в своих воспоминаниях. О. Варсонофий писал, между прочим: "Почтительно благодарю ваше сиятельство за письмо Ваше, в котором пишете, что воля родителя Вашего для Вас и для всей семьи Вашей поставляется на первом плане. Но Вам, графиня, известно, что граф выражал сестре своей, а Вашей тетушке, монахине матери Марии, желание видеть нас и беседовать с нами". Эта ссылка на мать Марию имеет решающее значение. Если бы Толстой не выражал желания видеть старцев, мать Мария не сказала бы об этом о. Варсонофию, а о. Варсонофий не мог бы ссылаться на нее, если бы она в действительности ему этого не говорила.

А.Л. Толстая не допустила старцев к умирающему отцу. Винить ее в этом мы не имеем права: она заботилась лишь о том, чтобы продлить последние минуты толстовской жизни, а беседа со старцами, даже самая встреча, самое появление их должны были взволновать Толстого глубочайшим образом.

Мы не знаем, чем кончилось бы это свидание, если бы оно состоялось. Мы можем судить лишь о том, что было, и лишь едва осмеливаемся предполагать то, что могло быть. Но Судья, которому все открыто, судил Льва Толстого, взирая не на то, что было, не на то, что произошло изволением людей, но по тому единственно, что было бы, если бы состоялось последнее общение Толстого с Церковью.

Этого суда мы не знаем.

Владислав Фелицианович Ходасевич (1886-1939) поэт, прозаик, литературовед.

Пастернак Л.О. Лев Толстой в кругу семьи в "Ясной Поляне"

Толстой множество раз повторял: все очень просто - если все люди последуют его учению о непротивлении, то не будет ни войн, ни революций, люди заживут дружно и счастливо. Была лишь одна закавыка - далеко не все следовали толстовству. Проповедь Толстого задевала многих, но по сравнению со всем населением России это была капля в море - в основном интеллигенция, старающаяся обрести основание в меняющемся русском мире. Даже членов своей семьи Толстой не мог убедить последовать его теориям.

Лев Толстой в Ясной Поляне в кругу семьи

Прежде всего, учение Толстого не приняла его жена - Софья Андреевна Толстая (урожденная Берс). Дочь лейб-медика, она получила прекрасное образование, обладала многими талантами (музыка, писательство), была самобытной, волевой, но слегка экзальтированной личностью. Она, несмотря на большую любовь к мужу, так и осталась в традиционном православии. Толстой очень хотел духовного единения с женой, но ничего не получалось. В результате - ссоры, отчуждение, позже взаимное недоверие. Положение Софьи Андреевны было двусмысленным. С одной стороны, по долгу жены она защищала Толстого, просила императора и митрополита Антония (Вадковского) снять отлучение. А с другой стороны, ходила в храм, исповедовалась, совершенно не принимала вываренного толстовского христианства и яростно с спорила с мужем.

Одна из последних (предсмертных) фотографий Толстого

И дети Толстого тоже по большей части не восприняли толстовство. Очевидцы рассказывали, как сыновья Толстого (Сергей, Илья, Лев, Андрей, Михаил) отводили глаза и переглядывались, когда их отец за столом начинал развивать свои взгляды. Впоследствии они нашли свое место в жизни, но, отцовское давление было столь велико, что, кажется, никто из них так и не вернулся в православие. С дочерьми вышло немного иначе. Средняя - Маша - беззаветно помогала отцу переписывать его сочинения, фактически стала его секретарем. Но умерла в 1906 г. А младшая Александра сначала была правоверной «толстовкой», за границей основала знаменитый антисоветский «Фонд Толстого», но в конце жизни перешла в православие.

Конфликт в семье особенно ярко высветился в истории с завещанием Толстого. Тайно от Софьи Андреевны Толстой завещал все права на издание своих дочери Александре. Но по дополнению к завещанию права на редактирование были предоставлены В.Г.Черткову, и тот после смерти Толстого сумел поставить дело так, что оказался центральной фигурой в публикации работ Толстого, оттеснив Александру. Во всяком случае, много томов 90-томного полного собрания сочинений великого писателя издавались под редакцией Черткова.

Семейные неурядицы и желание Толстого хоть как-то соответствовать своему учению, привели к тому, что однажды (в конце октября 1910 г.) он, тайно от семьи, взяв с собой только доктора Маковицкого (Толстой на самом деле очень боялся смерти) уходит из Ясной Поляны и идет в Оптину. Там он гулял по монастырю, но в скит к старцам не заходил и уехал в Шамордино к сестре монахине Марии (Мария Николаевна Толстая (+1912), по мужу Оболенская, младшая сестра Толстого). Ей Толстой говорил, что хотел бы остаться в Оптиной, но у старцев пока не был. Но неожиданно приехала его дочь Александра и увезла с собой. Они сели на поезд до Ростова-на-Дону. По дороге Толстой заболел, и его на станции Астапово сняли с поезда и положили в доме начальника станции. Игумен Варсонофий Оптинский приехал в Астапово (по желанию самого Толстого), но семья (прежде всего Александра) и В. Г. Чертков не захотели его допустить к умирающему (хотя тот потерял сознание лишь за 2 часа до смерти, продиктовав Черткову несколько писем). 7 ноября без исповеди Толстой умер.

Николай Сомин

Дверью от кабинета Л. Н. Толстого отделяется еще одна комната в его доме – спальня писателя. Эта комната также отличается чрезвычайной скромностью интерьера. Простая железная кровать писателя. Столь же скромное ее убранство. Походный умывальник отца писателя Н. И. Толстого, бывший с ним на войне 1812 года и затем перешедший к его великому сыну. Небольшие гири. Раскладная палка-стул, полотенце старика Толстого. На стенах несколько портретов дорогих писателю людей – портрет отца, любимой из дочерей – Марии, жены С. А. Толстой. На тумбочке ручной звонок, круглые часы с подставкой, спичечница, желтая коробочка из картона, в которую Толстой клал перед сном карандаши для записывания важных мыслей, возникших у него ночью, подсвечник со свечой.

Эту свечу последний раз зажег Толстой в ночь на 28 октября 1910 года, в ту ночь, когда он решил тайно от семьи навсегда покинуть Ясную Поляну.

В последнем письме жене Толстой писал: «Отъезд мой огорчит тебя. Сожалею об этом, но пойми и поверь, что я не могу поступить иначе. Положение мое в доме становится, стало невыносимым. Кроме всего другого, я не могу более жить в тех условиях роскоши, в которых жил, и делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста – уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и тиши последние дни своей жизни».

Уход Толстого из Ясной Поляны явился выражением его давнего стремления полностью порвать с дворянским укладом жизни и жить так, как живет трудовой народ.

Подтверждением тому являются его многочисленные письма, записи в дневнике об этом. Вот только одно из таких свидетельств: «Сейчас вышел: одна – Афанасьева дочь с просьбой денег, потом в саду поймала Анисья Копылова о лесе и о сыне, потом другая Копылова, у которой муж в тюрьме. И я стал опять думать о том, как обо мне судят – «Отдал, будто бы, все семье, а сам живет в свое удовольствие и никому не помогает,» - и стало обидно, и стал думать как бы уехать…»

Решение свое покинуть Ясную Поляну Толстой исполнил. Жизненный пусть его оборвался 7 ноября 1910 года на станции Астапово, ныне станция Лев Толстой Липецкой области.

Старший сын писателя С. Л. Толстой вспоминал: «Около семи часов утра 9 ноября поезд тихо подошел к станции Засека, ныне Ясная Поляна. На платформе вокруг нее стояла большая толпа, необыкновенная для этой маленькой станции. Это были приехавшие из Москвы знакомые и незнакомые, друзья, депутации от разных учреждений, учащиеся высших учебных заведений и крестьяне Ясной Поляны. Особенно много было студентов. Говорили, что из Москвы должны были приехать еще многие, но администрация запретила управлению железной дороги дать потребные для этого поезда.

Когда открыли вагон с гробом, головы обнажились и раздалось пение «Вечной памяти». Опять мы, четыре брата, вынесли гроб; затем нас сменили крестьяне Ясной Поляны, и траурная процессия двинулась по широкой старой дороге, по которой столько раз проходил и проезжал отец. Погода была тихая, пасмурная; после бывшего перед тем зазимка и последующей оттепели местами лежал снежок. Было два-три градуса ниже нуля.

Впереди яснополянские крестьяне несли на палках белое полотнище с надписью: «Дорогой Лев Николаевич! Память о твоем добре не умрет среди нас, осиротевших крестьян Ясной Поляны». За ними несли гроб и ехали подводы с венками, вокруг и позади по широкой дороге врассыпную шла толпа; за ней ехали несколько экипажей и следовали стражники. Сколько человек было в похоронной процессии? По моему впечатлению, было от трех до четырех тысяч.

Процессия подошла к дому.

… Мы выставили двойную раму в стеклянной двери, ведущей из так называемой «комнаты с бюстом», на каменную террасу. Эта комната была одно время кабинетом отца, и в ней стоял бюст его любимого брата Николая. Здесь я решил поставить гроб так, чтобы все могли проститься с покойным, входя в одни двери и выходя в другие…

Гроб открыли, и около 11 часов началось прощание с покойным. Оно продолжалось до половины третьего.

Установилась длинная очередь, растянувшаяся вокруг дома и в липовых аллеях. Какой-то полицейский стал в комнате рядом с гробом. Я его попросил выйти, но он упорно продолжал стоять. Тогда я резко сказал ему: «Здесь мы хозяева, семья Льва Николаевича, и требуем, чтобы вышли». И он вышел.

Хоронить покойного было решено, согласно его желанию, в лесу, в указанном им месте.

Мы вынесли гроб. Как только он показался в дверях, вся толпа опустилась на колени. Затем процессия с пением «Вечной памяти» тихо двинулась в лес. Уже смеркалось, когда гроб стали опускать в могилу.

… Опять запели «Вечную память». Резко стукнул кем-то брошенный в могилу комок мерзлой земли, затем посыпались другие комки, и крестьяне, копавшие могилу, Тарас Фоканыч и другие, ее засыпали…

Наступила темная, облачная, безлунная осенняя ночь, и понемногу все разошлись».

В конце октября 1910 года случилось происшествие, взволновавшее всю Россию. Ночью 27 числа знаменитый писатель и мыслитель, автор «Войны и мира», 82-летний граф Лев Николаевич Толстой покинул свое имение в Ясной Поляне.

Куда лежал путь пожилого графа?

Толстой, в сопровождении медика Д.П. Маковицкого, бывшего не только его личным врачом, но и другом, покинул Ясную Поляну, не сообщив об этом семье. Уходя из родной усадьбы, писатель не имел конкретного плана. На следующий день после ухода, двигаясь по железной дороге, и пересаживаясь с поезда на поезд, он оказался в Козельске.

Дальнейший путь графа пролег через Оптину Пустынь, откуда он отправился в Шамординский женский монастырь для встречи с сестрой, Марией Николаевной. Здесь же к нему присоединилась дочь Александра. Несколько дней спустя, Толстой вновь оказался в Козельске. Он собирался направиться в город Новочеркасск, где жила его племянница.

В Новочеркасске писатель планировал добиться получения заграничного паспорта для поездки в Болгарию, однако, планам не суждено было осуществиться. В ходе поездки здоровье Льва Николаевича резко ухудшилось, подхваченная в поезде простуда обернулась крупозным воспалением легких, и путешествие пришлось прервать.

На первой крупной станции, которой оказалось село Астапово (позднее переименованное в Лев Толстой), писатель и сопровождающие покинули поезд. Больной граф был принят начальником станции И.И.Озолиным. Несмотря на все ухудшающееся самочувствие, Лев Николаевич отказывался от помощи врачей, и 7 ноября, на десятый день путешествия, скончался в его доме.

Что побудило Толстого покинуть родной дом?

Последний период жизни писателя сопровождает множество слухов, легенд и домыслов, а странное решение об уходе из дома до сих пор не имеет точного и однозначного объяснения. Возможно, причиной такого поступка послужил конфликт между мировоззрением Толстого и укладом его семьи.

Лев Николаевич со временем все больше приходил к мысли о том, что жизнь в богатстве и праздности недостойна. Приняв участие в переписи населения 1882 года в качестве переписчика, Толстой побывал на дне Московских трущоб, увидел своими глазами жителей приютов и ночлежек. Их жизнь натолкнула писателя на размышления о причинах бедности.

Писатель решил, что он и его семья должны отказаться от привилегий, которые им давали знатное происхождение и высокие доходы. Это стало причиной разлада в отношениях с женой, Софьей Андреевной Толстой, которая прежде была верной помощницей мужа.

В этой ситуации трудно найти неправую сторону. Лев Николаевич, как философ мирового масштаба, придерживался своих убеждений и, в заботе о благе всех живущих, хотел видеть поддержку близких. А Софья Андреевна, как мать, прежде всего, думала о благополучии их многочисленных детей. Поэтому ее приоритетами стали хорошее образование и обеспеченная жизнь. Дети также не стремились надевать лапти и вставать за плуг.

Постепенно разногласия внутри семьи становились все более заметными. Между Толстым и семьей образовалась пропасть непонимания, причинявшая писателю все большее беспокойство. Мечтая об освобождении и новом жизненном этапе, Лев Николаевич принял решение, повергшее в шок не только его семью, но и всю страну. Однако, последними его словами были слова большой любви, адресованные всем близким.